Неточные совпадения
Когда всё мягко так? и нежно, и незрело?
На что же так давно? вот
доброе вам дело:
Звонками только что гремя
И день и ночь по снеговой пустыне,
Спешу к вам, голову сломя.
И как вас нахожу? в каком-то строгом чине!
Вот полчаса холодности терплю!
Лицо святейшей богомолки!.. —
И всё-таки я вас без
памяти люблю...
И не услышал Бородатый, как налетел на него сзади красноносый хорунжий, уже раз сбитый им с седла и получивший
добрую зазубрину на
память.
Кто только случайно и умышленно заглядывал в эту светлую, детскую душу — будь он мрачен, зол, — он уже не мог отказать ему во взаимности или, если обстоятельства мешали сближению, то хоть в
доброй и прочной
памяти.
Остаток дня Клим прожил в состоянии отчуждения от действительности,
память настойчиво подсказывала древние слова и стихи, пред глазами качалась кукольная фигура, плавала мягкая, ватная рука, играли морщины на
добром и умном лице, улыбались большие, очень ясные глаза.
Неблагодарная
память не сохраняет
добра.
Я сейчас же купил несколько на
память о мысе
Доброй Надежды.
Но, как назло княгине, у меня
память была хороша. Переписка со мной, долго скрываемая от княгини, была наконец открыта, и она строжайше запретила людям и горничным доставлять письма молодой девушке или отправлять ее письма на почту. Года через два стали поговаривать о моем возвращении. «Эдак, пожалуй, каким-нибудь
добрым утром несчастный сын брата отворит дверь и взойдет, чего тут долго думать да откладывать, — мы ее выдадим замуж и спасем от государственного преступника, человека без религии и правил».
Ночь идет, и с нею льется в грудь нечто сильное, освежающее, как
добрая ласка матери, тишина мягко гладит сердце теплой мохнатой рукою, и стирается в
памяти всё, что нужно забыть, — вся едкая, мелкая пыль дня.
Да, Устенька много хорошего вынесла из этого дома и навсегда сохранила о Стабровском самую хорошую
память, хотя представление об этом умном и
добром человеке постоянно в ней двоилось.
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава Богу, не разумеют. Зачем прежде поры-времени им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте остаются. По времени узнают все и всего натерпятся. А
память о
добром детстве и на старости лет иной раз спасает от худого.
«Стань на молитву и Богу усердней молись! — опять приходят ей на
память слова
доброй Груни. — Стань на молитву, молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую волю свою».
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело обратятся в ничто, — сказала Катенька. — Ни тело тогда не чувствует, ни душа. Нет ни мыслей, ни
памяти, ни воли, ни
добра, ни зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство… Не испытавши, невозможно его понять… Одно слово — соединенье с Богом. В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
Главным образом я предпринял мой труд для того, чтоб восстановить характеристические черты так называемого
доброго старого времени,
память о котором, благодаря резкой черте, проведенной упразднением крепостного права, все больше и больше сглаживается.
Я бы не постеснялась прибегнуть к вашему
доброму сердцу, но это… вы поймете меня… это нечто вроде обета, который дает человек самому себе и
памяти друга.
Добре держит святая церковь в четыредесятый день по преставлении кутию поставляти и над нею
память по усопших творити.
—
Доброе дело, Василий Борисыч,
доброе дело, — одобряла московского посланника Манефа. — Побывай на гробнице, помяни отца Софонтия, помолись у честны́х мощей его… Великий был радетель древлего благочестия!.. От уст его богоданная благодать яко светолучная заря на Ке́рженце и по всему христианству воссияла, и́з рода в род славнá
память его!.. Читывал ли ты житие-то отца Софонтия?
— Впервой хворала я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все время была без ума, без
памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб после моей смерти никто тебя не обидел… В мое
добро матери могут вступиться, ведь по уставу именье инокини в обитель идет… А что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
Бородкин врезался мне в
память на долгие годы и так восхищал меня обликом, тоном, мимикой и всей повадкой Васильева, что я в Дерпте, когда начал играть как любитель, создавал это лицо прямо по Васильеву. Это был единственный в своем роде бытовой актер, способный на самое разнообразное творчество лиц из всяких слоев общества: и комик и почти трагик, если верить тем, кто его видал в ямщике Михаиле из драмы А.Потехина «Чужое
добро впрок не идет».
Вместе с детьми это составляло около семнадцати рублей в месяц, и это благодаря усиленным стараниям двух — трех
добрых людей, которые чтили
память отца и помогали матери советом…
Много ли, мало ли времени она лежала без
памяти — не ведаю; только, очнувшись, видит она себя во палате высокой беломраморной, сидит она на золотом престоле со каменьями драгоценными, и обнимает ее принц молодой, красавец писаный, на голове со короною царскою, в одежде златокованной, перед ним стоит отец с сестрами, а кругом на коленях стоит свита великая, все одеты в парчах золотых, серебряных; и возговорит к ней молодой принц, красавец писаный, на голове со короною царскою: «Полюбила ты меня, красавица ненаглядная, в образе чудища безобразного, за мою
добрую душу и любовь к тебе; полюби же меня теперь в образе человеческом, будь моей невестою желанною.
Помутилися ее очи ясные, подкосилися ноги резвые, пала она на колени, обняла руками белыми голову своего господина
доброго, голову безобразную и противную, и завопила источным голосом: «Ты встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя как жениха желанного…» И только таковы словеса она вымолвила, как заблестели молоньи со всех сторон, затряслась земля от грома великого, ударила громова стрела каменная в пригорок муравчатый, и упала без
памяти молода дочь купецкая, красавица писаная.
— Да, одной моей хорошей знакомой, в
память уважения, дружбы и… Но следующий мой рассказ непременно будет посвящен вам, дорогой Диодор Иванович, вам, мой
добрый и высокоталантливый учитель!
— В целости, в бумагах хранится; я человек аккуратный: зря ни одной бумажки не выкину, а это все-таки
память о
добром человеке.
На портрете была изображена красивая полная шатенка, с необычайно
добрым выражением карих глаз, и с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще был в корпусе, но
память о которой была жива в его душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что, вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой, холодной, темной!.. А что если он в своем одночасье не умер еще совершенно и ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он прежде всего и как можно скорее хотел почтить
память отца каким-нибудь серьезно
добрым делом.
И Павел в самом деле искренно думал, что он совершил против отца страшнейшие злодеяния, и затем он снова перешел к прежней своей мысли почтить
память старика серьезно
добрым делом.
И жил он, ваш блаженныя
памяти прадедушка, в хоромах деревянных малых; а что
добра после себя оставил, серебра что, всяких запасов, все подвалы битком набиты были.
Лет пять продолжалась эта блаженная жизнь, но Дмитрий Пестов умер; вдова его, барыня
добрая, жалея
память покойника, не хотела поступить с своей соперницей нечестно, тем более что Агафья никогда перед ней не забывалась; однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой.
Одна
добрая женщина, которая шла по улице, остановилась над Лизою, лежавшею на земле, и старалась привести ее в
память.
— Атаман, — сказал он вдруг, — как подумаю об этом, так сердце и защемит. Вот особливо сегодня, как нарядился нищим, то так живо все припоминаю, как будто вчера было. Да не только то время, а не знаю с чего стало мне вдруг памятно и такое, о чем я давно уж не думал. Говорят, оно не к
добру, когда ни с того ни с другого станешь вдруг вспоминать, что уж из
памяти вышиб!..
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде вы себе теперь это привели на
память, то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным товаром и купил в оном для
доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена, так как, помните, сама не раз ему говорила, что „придет-де та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.
Я забыл ее хорошие глаза, которые день и ночь не выходили из моей
памяти, ее
добрую улыбку, мелодичный голос…
Теперь, когда я пишу эти строки, в мои теплые окна злобно стучит осенний дождь и где-то надо мной воет ветер. Я гляжу на темное окно и на фоне ночного мрака силюсь создать силою воображения мою милую героиню… И я вижу ее с ее невинно-детским, наивным,
добрым личиком и любящими глазами. Мне хочется бросить перо и разорвать, сжечь то, что уже написано. К чему трогать
память этого молодого, безгрешного существа?
Буду хранить эту книгу как новое доказательство
доброй вашей
памяти обо мне: я всегда дорожу воспоминанием таких людей, как вы.
Тогда открывались светлые, острые глаза, и лицо старца, — благообразное, спокойное, словно выточенное из кипарисового дерева, — сразу и надолго оставалось в
памяти своим внушительным сходством с ясными,
добрыми ликами икон нового — «фряжского» — письма.
Не спалось ему в эту ночь: звучали в
памяти незнакомые слова, стучась в сердце, как озябшие птицы в стекло окна; чётко и ясно стояло перед ним
доброе лицо женщины, а за стеною вздыхал ветер, тяжёлыми шматками падал снег с крыши и деревьев, словно считая минуты, шлёпались капли воды, — оттепель была в ту ночь.
Но глубже всех рассказов той поры в
память Матвея Кожемякина врезался рассказ отца про Волгу. Было это весенним днём, в саду, отец только что воротился из уезда, где скупал пеньку. Он приехал какой-то особенно
добрый, задумчивый и говорил так, точно провинился пред всем миром.
— Вот тебе и на! — произносит Порфирий Владимирыч, — ах, Володя, Володя! не
добрый ты сын! дурной! Видно, не молишься Богу за папу, что он даже
память у него отнял! как же быть-то с этим, маменька?
И впоследствии, когда где-нибудь откроется вакансия смотрителя, экзекутора или эконома,
память невольно напоминает нам о
добром старике, который, не мудрствуя лукаво, принес нам свое ноздревское сердце и заветную думу всей своей жизни выразил в одном восклицании: как угодно!
— И ведомо так, — сказал Лесута. — Когда я был стряпчим с ключом, то однажды блаженной
памяти царь Феодор Иоаннович, идя к обедне, изволил сказать мне: «Ты, Лесута, малый
добрый, знаешь свою стряпню, а в чужие дела не мешаешься». В другое время, как он изволил отслушать часы и я стал ему докладывать, что любимую его шапку попортила моль…
— Возможно ли? Простая крестьяночка! Какое нежное, прелестное и грациозное дитя! — чуть слышными возгласами восторга доносилось до ушей Дуни. Эти возгласы скорее смущали, нежели радовали ее… Уже само появление ее под столькими взглядами чужих глаз и страх, что вот-вот выскочит из ее
памяти довольно длинный монолог
доброй феи, и туманный намек Нан на какую-то близкую радость, все это вместе взятое несказанно волновало Дуню.
Эта встреча родила в нем тихое,
доброе чувство, вызвав воспоминания о детстве, и они мелькали теперь в
памяти его, — мелькали, как маленькие скромные огоньки, пугливо светя ему из дали прошлого.
Неиссякаемы были сокровища
памяти и фантазии у этой старухи; она часто, сквозь дрему, казалась мальчику то похожей на бабу-ягу сказки, —
добрую и милую бабу-ягу, — то на красавицу Василису Премудрую.
— Я? Да, я тоже был порядочно измят, на берег меня втащили без
памяти. Нас принесло к материку, за Амальфи [Амальфи — город на побережье Салернского залива.] — чуждое место, но, конечно, свои люди — тоже рыбаки, такие случаи их не удивляют, но делают
добрыми: люди, которые ведут опасную жизнь, всегда добры!
О, какое наслаждение испытывал я, повторяя сладостные стихи великого поэта, и с каким восторгом слушал меня
добрый дядя, конечно не подозревавший, что
память его любимца, столь верная по отношению к рифмованной речи, — прорванный мешок по отношению ко всему другому.
Та же
добрая мать, желая большей ясностью облегчить дело
памяти и не подозревая, что ris и toum родительные падежи mare и cete — заставляла меня учить: mare — море и ris — море; cete — кит и torum — кит.
Семи лет перевезли меня в Софьино, что под Москвою, на берегу же Москвы-реки. С того времени дан мне был в воспитатели Андрей Денисов, из рода князей Мышитских. Говорили много об учености, приобретенной им в Киевской академии, об его уме и необыкновенных качествах душевных. Но мне легче было бы остаться на руках
доброй, простодушной моей мамки, которой
память столько же для меня драгоценна, сколько ненавистно воспоминание о Денисове, виновнике всех моих бедствий.
— Чего ты ищешь тут, негодяй!.. Ты хочешь смерти Гладких, но ты ошибся комнатами… Ты тут у Татьяны Петровны Толстых… Она, слава Богу, не одна и небеззащитна… Я здесь, чтобы защитить ее от такого дикого животного, как ты… Если поступить справедливо, то тебя следует предать суду, но в
память твоей матери, которая была
добрая и честная женщина, я прощаю тебя и даю тебе время исправиться… Но чтобы нога твоя не приближалась более к высокому дому… А теперь… вон…
Разъяснения всех этих негодований и пророчеств впереди; их место далеко в хронике событий, которые я должна записать на
память измельчавшим и едва ли самих себя не позабывшим потомкам древнего и
доброго рода нашего. Сделав несколько несвоевременный скачок вперед, я снова возвращаюсь «во время уно», к событию, которым завершился период тихого вдовьего житья княгини с маленькими детьми в селе Протозанове и одновременно с тем открылась новая фаза течения моего светила среди окружавших его туч и туманов.
Князь Холмский, о котором рассказывали, что он сдирал кожу с неприятельских воинов и собственною рукою убивал своих за грабеж, был чувствителен к
добру, ему оказанному. Он не принял назад жуковины и просил лекаря оставить ее у себя на
память великодушного поступка. Перстень, по металлу, не имел высокой цены, и Антон не посмел отказать.